Очень не хочется — поймал себя на мысли, что полюбил заранее оправдываться, затюкали меня товарищи за «негативизм» — чтобы написанное воспринималось как осуждение кого-то или чего-то.
Кстати, и нет никакого негативизма.
Есть попытка осмыслить окружающую, весьма интересную действительность в корректных терминах.
Если что-то не так — это к ней, к действительности.
В пианиста не стреляют, особенно если он пытается играть по нотам, которые ему подкинули прямо во время концерта, предварительно стерев старые.
В этой самой упомянутой действительности, после вопросов жизни и смерти, о которых не чувствую себя способным рассуждать со всей полнотой экзистенциального опыта, интересуюсь главным образом вопросами культуры.Если быть последовательно точным, то вопросами искусства. Поскольку благодаря стараниям массовой журналистики термин культура сведен исключительно к жизни и деятельности скоморохов, из него нагло и методично исключены ученые, инженеры, воины и землепашцы, то это, пожалуй, именно та сфера, к обсуждению которой я готов морально и интеллектуально. Думаю, для обозначения круга тем этого достаточно, дабы читатель понимал оптику автора: мы смотрим не на шоу-бизнес, мы смотрим на несущие конструкции цивилизации.
Вернемся к «негативизму» и второму страшному обвинению — «осуждению времени». Это смешно. ВРЕМЯ в разных языках, как правило, имеет два значения, русский тут не исключение, хотя наша языковая парадигма куда богаче английской утилитарности. Есть, скажем, марка часов TIMEX (это не негативизм, это голый факт, взятый из витрины любого торгового центра). Возьму на себя смелую фантазию и предположу, что название бренда заключает в себе два слова: TIME EXplorer, то есть, при известной натяжке, исследователь, измеритель времени. Это понимание времени как физической категории, линейной, холодной субстанции, которую можно упаковать в пластик и продать обывателю, чтобы тот следил за ее утеканием.
Есть киношедевр MODERN TIMES великого Чаплина. Это о другой трактовке термина, как категории нравственно-понятийной, социальной, где время — это конвейерная лента, перемалывающая человеческую личность в механическую функцию.
Вот между этими двумя трактовками — хронометражем физического выживания и вечностью духовного акта — мы и поболтаемся в нашем нынешнем скоморошьем мирке, актуально называемом, зачем-то, КУЛЬТУРА. Об её печали наши скромные заметки. Ибо когда шестеренки чаплинского конвейера начинают требовать от человека быть еще более эффективным винтиком, человек неизбежно превращается либо в невротика, либо в циника, прикрывающего пустоту модными ярлыками.
Часто, слишком часто слышу сегодня оборот «время прошло» в смысле «время того-то и того-то безвозвратно кануло в Лету». Вот мое любимое прикладное изобразительное искусство: «время живописи прошло». Печально звучит в устах искусствоведов, привыкших мыслить грантами. Но так ли это? Ни искусственная ли это конструкция, вброшенная в инфополе ради смены собственников галерей?
Прошло время решения изобразительных проблем чисто изобразительными средствами, может быть, так?
Так вернее и касается буквально всего на земле, ибо кризис инструментария всегда означает кризис смыслов. Что там наша живописная малость!
Кто-то из импрессионистов гиперпервого ряда, мне кажется, Клод Моне — могу ошибиться, но формат интернет-знаний не обязывает шерстить пыльные справочники в Ленинской библиотеке, когда ответ нужен здесь и сейчас, — сказал и написал: «Если ты живописец, то для тебя ответы на все вопросы находятся в ящике с красками». Высказался, по-французски, красиво и, по-немецки, «всесильно», в духе старика Гегеля. Не поспоришь, логика железная: профессионал решает проблему профессионала профессиональным же инструментом.
В переложении для прозы суровой реальности это могло бы звучать так: «Если ты сантехник, то не решить тебе, старичок, своих бытовых и экзистенциальных проблем без некоторой трезвости ума и минимального набора разводных ключей нужного калибра».
Годами, столетиями цивилизация стояла именно на этом здравом подходе. И вот наступили Modern Times индустриальной эпохи потребления. И оказалось…
Тут такое оказалось, что большинство, признаваемых вменяемыми членов популяции, и осознать-то этого не могут. Молча едят свой корм, глядя в экраны смартфонов, пока их карманы опустошают люди с другим набором инструментов.
Оказалось, что решение проблем живописца, сантехника, пилота дальней авиации и всех остальных честных тружеников — вовсе не в ящике с красками, гаечном ключе или штурвале. Оно теперь заключается в чем угодно другом. В политических симпатиях, истинных или притворно-конъюнктурных, сексуальной ориентации, смазливой роже, длинных ногах и рабочем рту, питерской прописке, отсутствии московской, американском паспорте, израильском родственник или правильном цвете кожи… В чем угодно, но категорически не в качестве мазка, герметичности фановой трубы или навыках посадки Боинга на воду.
Хрен с ними. С устаревшими жизненными категориями мастерства! Они мешают оптимизации налогов и управлению толпой.
С помощью всего вышеперечисленного, плюс бюджет на профессиональную нишевую критику, которая давно превратилась в отдел маркетинга, творится величественный миф. Герой мифа, зачастую не умеющий держать кисть ровнее сломанной швабры, и становится той самой нишевой «знаковой фигурой», чьи работы продаются дороже полотен старых мастеров.
«Время живописи кончилось», говорят нам эти господа, но достаточное количество людей узнает работы Матисса или Сезанна на репродукциях. Более того, они им нравятся на уровне базового эстетического инстинкта, который невозможно вытравить никаким постмодернизмом.
Согласен, при предъявлении портретов самих авторов совсем немногие опознают их в лицо. Но лица этих художников не имеют прямого касательства к их живописи, разве что в случае Ван Гога, чья искалеченная ушная раковина стала таким же брендом, как подсолнухи. Это легко доказывается инверсивным опытом: многие узнают на фото и видео, скажем, художника Софронова, медийного, некогда звезду ток-шоу. Многие ли опознают его работы вслепую, по фрагменту холста? Ответ очевиден.
Так время какой из двух моделей кончилось: модели, основанной на продукте и мастерстве, или модели, основанной на чистом пиаре и медийности?
Простые вещи, лежащие на поверхности, почему-то становятся самыми сложными для восприятия элит. Все это показывает только одно: кому-то или чему-то очень нужно, чтобы закончилось «время сезаннов». Почему?
Потому, что сезанны неудобны. Они требуют тишины, долгого взгляда и умения видеть структуру мира, а не ценник на раме.
Общая логика окружающих нас макропроцессов подсказывает два базовых мотива этого убийства традиции.
Первый. Чтобы мы все просто сдохли как вид потребителей ресурсов. Смеяться не стоит, это вполне вероятный мотив глобальных экологических сектантов, единственным минусом которого является его необъяснимость для нас, простых смертных, но этот довод ничего не бьет в своей мрачной логике.
Второй мотив нам понятен даже слишком хорошо, это деньги. Тотальное, ничем не ограниченное накопление капитала, которому мешает любая традиция, требующая уважения к прошлому. Наиболее вероятным выглядит гремучая смесь этих мотивов. Пока нечто невидимое, но обладающее колоссальным ресурсом, ведет процесс нашего культурного «самоуничтожения», другие, полагая себя избранными, помня фразу из Писания про узкие врата «спасутся немногие» и веря в нее вопреки собственному полному безверию, пытаются на этом процессе распада нажиться.
Им тоже сезанны не нужны, они занимают место в хранилищах, которое могли бы занять инсталляции из мусора.
Сезанны амбициозны и капризны в вопросах качества пигмента, и что самое противное — амбициозны сами по себе, органически, а не по сценарию пресс-релиза галереи Ларри Гогосяна.
Работают сезанны, с точки зрения бизнес-плана,плохо. Медленно. Пишут годами, переписывают, уничтожают, ищут какую-то гармонию. Отсюда заклинание, транслируемое через гламурные утюги: «время сезаннов прошло».
Автор умер, да здравствует Куратор, великий и могучий распорядитель чужих смыслов. Как говаривал товарищ Бендер, в сложные моменты биографии: «Кто такой Студебеккер? Папа ваш Студебеккер?!»
Сегодня этот вопрос звучит иначе: «Кто такой Рембрандт? Да никто, просто старый мертвый европеец, дай сюда грант».
Если успокоиться, выпить хорошего коньяку, или, кто уже завязал по состоянию здоровья печени, просто глубоко выдохнуть, станет понятным: мы не знаем и совершенно не обязаны знать никакую сакральную волю кураторов. Как не знаем доподлинно, откуда они вообще берутся в таком пугающем количестве на единицу выставочной площади. Никто из них самих не сумел, хоть как-нибудь внятно и без зауми, легитимировать фигуру куратора, тем более в ее сегодняшнем, почти первосвященническом статусе.
Да, и не старались особо легитимизировать, зачем усложнять схему? Мы же это едим молча, причмокивая, боясь показаться ретроградами и невеждами, которым недоступен высокий полет мысли, заключающийся в переворачивании ведра посреди зала.
Откуда брали искусствоведов в советское время, мы худо-бедно представляем — истфак МГУ, Репа, многолетняя пыльная работа с фондами музеев, знание того самого «ящика с красками» изнутри. Там было немало идеологической мертвечины и цензуры, спору нет, но были и непререкаемые авторитеты, заслуженные подлинным знанием материальной культуры, способные отличить левкас от акриловой грунтовки, а «позднего Малевича» от «раннего». Наши нынешние кураторы, скорее, сродни адвокатам по назначению из советских времен: там вчерашние милиционеры, переобувшиеся в юристов-общественников, тут — вчерашние менеджеры по продажам пылесосов и сетевого маркетинга, перековавшиеся в и галеристов и философов современности одним двухнедельным курсом в Праге. Главное требуемое качество для входа в профессию сегодня — отсутствие рефлексии, наглость и готовность продавать любой товар с белозубой улыбкой страхового агента.
Посмотрите на эту новую касту жрецов. Кто такой куратор образца XXI века? Это человек, который зачастую не способен провести прямую линию карандашом, не отличает сиену жженую от марса коричневого, падает в обморок от запаха льняного масла, но при этом берет на себя смелость решать судьбы художников. Он — идеальный продукт эпохи разделения труда, доведенного до абсурда. Если раньше импрессионистам мешали салонные жюри, состоявшие из таких же живописцев, то теперь живописцам мешают люди, чей главный художественный акт — написание заявки на грант в фонд Сороса или заявку в Минкульт. Они превратились в продюсеров смыслов.
Им нужен не Сезанн, которому требуются месяцы тишины, дорогие пигменты и глубокое понимание перспективы. Им нужен перформанс, скандал, хайп и быстрый оборот вложенных средств. Куратору нужен художник-функция, исполнитель ТЗ (технического задания), желательно с хорошей медийной историей, разводом или экзотическим профилем в запрещенной соцсети.
Именно поэтому заклинание «время живописи прошло» так выгодно этой новой прослойке. Автор умер, да здравствует Куратор — великий и могучий распорядитель чужих биографий и бюджетов фондов поддержки современного искусства.
Кураторы создали замкнутую экосистему, где они сами назначают героев, сами пишут их биографии, сами вручают друг другу премии и сами объясняют недоумевающей публике, почему груда строительного мусора в углу галереи стоит дороже квартиры в историческом центре Петербурга. И публика верит, потому что признаться в том, что король голый — значит расписаться в собственной профнепригодности перед лицом коллег по офису.
Казалось бы, давно выяснили, что не стоит превращать культуру вообще, и изобразительное искусство в частности, во что-то оторванное от человечьей жизни, в знаменитую Башню из Слоновой кости. Но парадокс в том, что современные кураторы построили свою собственную башню — Башню из пресс-релизов на английском языке. Искусство — это тяжелая физическая и духовная работа для людей, которые рождены для этой работы, зачаты ею с запахом скипидара в ноздрях. Как почти всякая другая серьезная профессиональная деятельность, будь то хирургия или проектирование мостов, она требует ремесла.
«Деньги нужны» — мотив реальный, прагматичный, часто возникающий спонтанно у всякого живого человека, но подходящий далеко не для всех видов созидательной деятельности.
Для настоящего искусства подходит плохо, оно начинается там, где заканчивается мысль о хлебе насущном и открытии ярмарки доступного искусства. Художник, думающий о продаже в процессе написания работы, уже мертв как творец, он пишет обои для отеля Hyatt Regency.
Первый на земле диалектик Гераклит Эфесский сказал: «В одну реку нельзя войти дважды». О, эти гераклиты не были дураками, они понимали текучесть материи. Но, утверждая, что всё течет и меняется, они совершенно не подразумевали мононаправленности этих процессов вниз, в энтропию. И меньше всего они могли предположить, что во главе войска, к примеру, вместо сильнейшего и умнейшего воина, своими подвигами и военными успехами пришедшего к власти естественным отбором, приспособятся ставить ловкого купца-спекулянта, или, прости Господи, искусного банщика-массажиста с хорошими связями в налоговой… Они бы неправильно трактовали ВРЕМЯ как прогресс деградации, и всё пошло бы прахом еще быстрее. Не много узнали бы мы про их античность, сгори Пергамская библиотека чуть раньше назначенного срока.
Кстати — или некстати, возвращаясь к теме портретов — портрет Ван-Гога (имеет статус «общественное достояние») работы Гогена, живопись которого так не любил Сезанн, презрительно называя ее плоскими китайскими картинками. Да…
«Винскет на жарком солнце», где зной решён неожиданно, по-ротковски, четырьмя полосами...
Им было о чем поговорить долгими арльскими вечерами, что любить друг в друге и даже что искренне, до драки, ненавидеть. Времена титанов, спорящих о расположении желтого цвета на холсте. Какие уж тут черты оседлости для духа. А мы остались на берегу реки, в которую нам запрещено входить, и слушаем рассказы кураторов о том, что воды в ней никогда и не было.
Такие Times.